Воспоминания бывшего секретаря Сталина

http://lib.ru/MEMUARY/BAZHANOW/stalin.txt

Борис Бажанов. Воспоминания бывшего секретаря Сталина

Книгоиздательство “Всемирное слово”, Санкт-Петербург, 1992.
(с) “Третья Волна”, Париж, 1980.
http://www.zyworld.com/hot_dog/bazhanov/
—————————————————————

С 1923 по 1928 год Борис Бажанов являлся личным секретарем
Сталина, имел доступ к самым секретным документам ЦК ВКП(б). После
побега из Советского Союза опубликовал во Франции свои воспоминания,
ярко характеризующие личность Сталина, его методы достижения власти и
политические интриги в Кремле

Борис Бажанов. Воспоминания бывшего секретаря Сталина

Всегда спокоен, хорошо владеет собой. Скрытен и хитер
чрезвычайно. Мстителен необыкновенно. Никогда ничего не прощает и не
забывает – отомстит через двадцать лет. Найти в его характере
какие-либо симпатичные черты очень трудно – мне не удалось.
Постепенно о нем создались мифы и легенды. Например, о его
необыкновенной воле, твердости и решительности. Это – миф. Сталин –
человек чрезвычайно осторожный и нерешительный. Он очень часто не
знает, как быть и что делать. Но он и виду об этом не показывает. Я
очень много раз видел, как он колеблется, не решается и скорее
предпочитает идти за событиями, чем ими руководить.
Умен ли он? Он неглуп и не лишен природного здравого смысла, с
которым он очень хорошо управляется.

Известно, что ни в первой революции 1917 года, ни в Октябрьской
Сталин никакой роли не играл, был в тени и ждал. Через несколько
времени после взятия власти Ленин назначил его наркомом двух
наркоматов, которые, впрочем, по ленинской мысли были обречены на
скорый слом: наркомат рабоче-крестьянской инспекции, детище
мертворожденное, который Ленин думал реорганизовать, Соединив с ЦКК
(что и было потом проделано), и наркомат по делам национальностей,
который должен был тоже быть упразднен, передав свои функции Совету
национальностей ЦИКа. Что думал Ленин о Сталине, показывает дискуссия,
происшедшая на заседании, где Ленин назначал Сталина Наркомнацем.
Когда Ленин предложил это назначение, один из участников заседания
предложил другого кандидата, доказывая, что его кандидат человек
толковый и умный. Ленин перебил его: “Ну, туда умного не надо, пошлем
туда Сталина”.
Наркомом Сталин только числился – в наркоматы свои почти никогда
не показывался. На фронтах гражданской войны его анархическая
деятельность очень спорна, а во время польской войны, когда все
наступление на Варшаву сорвалось из-за невыполнения им и его армиями
приказов главного командования, и просто вредна. И настоящая карьера
Сталина начинается только с того момента, когда Зиновьев и Каменев,
желая захватить наследство Ленина и организуя борьбу против Троцкого,
избрали Сталина как союзника, которого надо иметь в партийном
аппарате. Зиновьев и Каменев не понимали только одной простой вещи –
партийный аппарат шел автоматически и стихийно к власти. Сталина
посадили на эту машину, и ему достаточно было всего лишь на ней
удержаться – машина сама выносила его к власти. Но правду сказать,
Сталин кроме того сообразил, что машина несет его вверх, и со своей
стороны проделывал для этого все, что было нужно.

Сам собой напрашивается вывод, что в партийной карьере Сталина до
1925 года гораздо большую роль сыграли его недостатки, чем
достоинства. Ленин ввел его в Центральный Комитет в свое большинство,
не боясь со стороны малокультурного и политически небольшого Сталина
какой-либо конкуренции. Но по этой же причине сделали его генсеком
Зиновьев и Каменев: они считали Сталина человеком политически
ничтожным, видели в нем удобного помощника, но никак не соперника.
Не будет никаким преувеличением сказать, что Сталин – человек
совершенно аморальный. Уже Ленин был аморальным субъектом, к тому же с
презрением отвергавшим для себя и для своих профессиональных
революционеров все те моральные качества, которые по традициям нашей
старой христианской цивилизации мы склонны считать необходимым
цементом, делающим жизнь общества возможной и сносной: порядочность,
честность, верность слову, терпимость, правдивость и т. д.

По Ленину, все это мораль буржуазная, которая отвергается;
морально лишь то, что служит социальной революции, другими словами,
что полезно и выгодно коммунистической партии. Сталин оказался
учеником, превзошедшим учителя. Тщательно разбирая его жизнь и его
поведение, трудно найти в них какие-либо человеческие черты.
Единственное, что я мог бы отметить в этом смысле, это некоторая
отцовская привязанность к дочке – Светлане. И то до некоторого
момента. А кроме этого, пожалуй, ничего.

Лазарь Моисеевич Каганович замечателен тем, что был одним из
двух-трех евреев, продолжавших оставаться у власти во все время
сталинщины. При сталинском антисемитизме это было возможно только
благодаря полному отречению Кагановича от всех своих родных, друзей и
приятелей. Известен, например, факт, что когда сталинские чекисты
подняли перед Сталиным дело о брате Кагановича, Михаиле Моисеевиче,
министре авиационной промышленности, и Сталин спросил Лазаря
Кагановича, что он об этом думает, то Лазарь Каганович, прекрасно
знавший, что готовится чистое убийство без малейшего основания,
ответил, что это дело “следственных органов” и его не касается. Перед
арестом Михаил Каганович застрелился.

Во все
время гражданской войны Сталин был членом Реввоенсовета разных армий и
фронтов и был подчинен Троцкому. Троцкий требовал дисциплины,
выполнения приказов, использования военных специалистов. Сталин
опирался на местную недисциплинированную вольницу, все время не
выполнял приказов военного центра, не терпел Троцкого как еврея.
Ленину все время приходилось быть арбитром, и Троцкий резко нападал на
Сталина.

Ho врачи были правы: улучшение было кратковременным. Нелеченный в
свое время сифилис был в последней стадии. Приближался конец, 16
декабря положение Ленина снова ухудшилось, и еще более – 23 декабря.

Уже в начале декабря Ленин знал, что ему жить осталось недолго.
От этого испарились заботы о большинстве в ЦК и о соперничестве с
Троцким. К тому же Ленина поразило, как за несколько месяцев его
болезни быстро увеличилась власть партийного аппарата, и следовательно
– Сталина. Ленин сделал шаг к сближению с Троцким и начал серьезно
раздумывать, как ограничить растущую власть Сталина.

23 и 26 декабря он продиктовал первое “письмо съезду” (он имел в
виду XII съезд партии, который должен был произойти в марте-апреле
1923 года, в котором речь шла о расширении состава ЦК. Это письмо было
переслано в ЦК Сталину. Сталин его скрыл, и на съезде, происшедшем в
апреле, пользуясь тем, что в это время Ленин уже полностью вышел из
строя, выдал это предложение за свое (но будто бы согласное с
ленинскими мыслями); предложенное увеличение было принято, число
членов ЦК было увеличено с 27 до 40. Но сделал это Сталин с Целью,
противоположной мысли Ленина, а именно – чтобы увеличить число СВОИХ
подобранных членов ЦК и этим увеличить свое большинство в ЦК.

24 и 25 декабря Ленин продиктовал второе “письмо съезду”. Это и
есть то, что обычно называют “завещание Ленина”. В нем он давал
характеристики видным лидерам партии, ставя вопрос о руководстве
партией в случае своей смерти, и в общем склонялся к руководству
коллегиальному, но выдвигал все же на первое место Троцкого. Это
письмо было адресовано в сущности к тому же ближайшему съезду (им
должен был быть XII съезд, в апреле 1923 года), но Ленин приказал его
запечатать и указать, что оно должно быть вскрыто только после его
смерти. Дежурная секретарша, правда, слов о его смерти на конверте не
поместила, но сказала обо всем этом и Крупской, и другим секретаршам.
И Крупская, связанная этим приказом, к XII съезду конверта не вскрыла
– Ленин был еще жив.
Между тем Ленин, продолжая думать над этими вопросами, через
несколько дней пришел к убеждению, что Сталина необходимо с поста
Генерального секретаря снять. 4 или 5 января 1923 года он сделал об
этом известную приписку к “завещанию”, в которой, говоря о грубости и
других недостатках Сталина, советовал партии его с поста Генерального
секретаря удалить. Эта приписка была присоединена к “письму съезду”,
запечатана и также Крупской перед XII съездом вскрыта не была. Но
содержание “завещания” секретарши Ленина знали и Крупской рассказали.
Наконец, вторую часть своего плана Ленин изложил в продиктованной
им статье “Как нам реорганизовать Рабкрин”. Диктовал он ее до начала,
марта. Эта статья пошла в ЦК нормально; Рабкрин был реорганизован в
июне формально по проекту Ленина, но, на самом деле опять-таки в целях
Сталина.

В мае и июне тройка продолжает укреплять свои позиции. Зиновьева
партия считает не так вождем, как номером первым. Каменев – и номер
второй, и фактически заменяет Ленина как председателя Совнаркома и
председателя СТО. Он же председательствует на заседаниях Политбюро.
Сталин – номер третий, но его главная работа – подпольная, подготовка
завтрашнего большинства. Каменев и Зиновьев об этой работе не думают –
их первая забота, как политически дискредитировать и удалить от власти
Троцкого.

Амаяк Назаретян – армянин, очень культурный, умный, мягкий и
выдержанный. Он в свое время вел со Сталиным партийную работу на
Кавказе. Со Сталиным на ты сейчас всего три человека: Ворошилов,
Орджоникидзе и Назаретян. Все трое они называют Сталина “Коба” по его
старой партийной кличке. У меня впечатление, что то, что его секретарь
говорит ему “ты”, Сталина начинает стеснять. Он уже метит во
всероссийские самодержцы, и эта деталь ему неприятна. В конце года он
отделывается от Назаретяна не очень элегантным способом. Похоже на то,
что этим их личные отношения прервутся. Назаретян уедет на Урал –
председателем областной контрольной комиссии, потом вернется в Москву
и будет работать в аппарате ЦКК и комиссии советского контроля но к
Сталину больше приближаться не будет. В 1937 году Сталин его
расстреляет.

Мне нужно
всего несколько секунд, чтобы, это заметить и сообразить, что у
Сталина в его письменном столе есть какая-то центральная станция, при
помощи которой он может включиться и подслушать любой разговор,
конечно, “вертушек”. Члены правительства, говорящие по “вертушкам”,
все твердо уверены, что их подслушать нельзя – телефон автоматический.
Говорят они поэтому совершенно откровенно, и так можно узнать все их
секреты.

Сталин подымает голову и смотрит мне прямо в глаза тяжелым
пристальным взглядом. Понимаю ли я, что я открыл? Конечно, понимаю, и
Сталин это видит, С другой стороны, так как я вхожу к нему без доклада
много раз в день, рано или поздно эту механику я должен открыть, не
могу не открыть. Взгляд Сталина спрашивает меня, понимаю ли я, какие
последствия вытекают из этого открытия для меня лично. Конечно,
понимаю. В деле борьбы Сталина за власть этот секрет – один из самых
важных: он дает Сталину возможность, подслушивая разговоры всех
Троцких, Зиновьевых и Каменевых между собой, всегда быть в курсе
всего, что они затевают, что они думают, а это – оружие колоссальной
важности. Сталин среди них один зрячий, а они все слепые. И они не
подозревают, и годами не будут подозревать, что он всегда знает все их
мысли, все их планы, все их комбинации, и все, что они о нем думают, и
все, что они против него затевают. Это для него одно из важнейших
условий победы в борьбе за власть. Понятно, что за малейшее лишнее
слово по поводу этого секрета Сталин меня уничтожит мгновенно.

Когда Ленин подал мысль об устройстве автоматической сети
“вертушек”, Сталин берется за осуществление мысли. Так как больше
всего “вертушек” надо ставить в здании ЦК (трем секретарям ЦК,
секретарям Политбюро и Оргбюро, главным помощникам секретарей ЦК и
заведующим важнейшими отделами ЦК), то центральная станция будет
поставлена в здании ЦК, и так как центр сети технически целесообразнее
всего ставить в том пункте, где сгруппировано больше всего абонентов
(а их больше всего на 5-м этаже – три секретаря ЦК, секретари
Политбюро и Оргбюро, Назаретян, Васильевский – уже семь аппаратов), то
он ставится здесь, на 5-м этаже, где-то недалеко от кабинета Сталина.
Всю установку делает чехословацкий коммунист – специалист по
автоматической телефонии. Конечно, кроме всех линий и аппаратов Каннер
приказывает ему сделать и контрольный пост, “чтобы можно было в случае
порчи и плохого функционирования контролировать линии и обнаруживать
места порчи”. Такой контрольный пост, при помощи которого можно
включаться в любую линию и слушать любой разговор, был сделан. Не
знаю, кто поместил его в ящик стола Сталина – сам ли Каннер или тот же
чехословацкий коммунист. Но как только вся установка была кончена и
заработала, Каннер позвонил в ГПУ Ягоде от имени Сталина и сообщил,
что Политбюро получило от чехословацкой компартии точные данные и
доказательства, что чехословацкий техник – шпион; зная это, ему дали
закончить его работу по установке автоматической станции; теперь же
его надлежит немедленно арестовать и расстрелять. Соответствующие
документы ГПУ получит дополнительно.

Все вызванные ходят,
разговаривают, курят, слушают анекдоты, которые сочиняет и
рассказывает им Радек, и пользуются случаем для обсуждения и решения
всяких междуведомственных дел.

Троцкий
тоже делает вид, что его не видит, и рассматривает бумаги. Третьим
входит Сталин. Он направляется прямо к Троцкому и размашистым широким
жестом дружелюбно пожимает ему руку. Я ясно ощущаю фальшь и ложь этого
жеста; Сталин – ярый враг Троцкого и его терпеть не может. Я вспоминаю
Ленина: “Не верьте Сталину: пойдет на гнилой компромисс и обманет”. Но
мне еще придется много вещей узнать о моем патроне.

НЭП, то есть отступление Ленина от коммунизма к некоторой
практике свободного рынка и появлению стимула свободного
хозяйствования, привел к быстрому улучшению условий жизни. Крестьяне
снова начали сеять, частная торговля и кустарничество начали
доставлять на рынок давно исчезнувшие товары, страна начала оживать.
Начавшаяся денежная реформа вела к замене ничего не стоивших
миллиардов солидным и твердым червонным рублем.

В это время политическая жизнь не выходила из рамок партии.
Страна была разделена на два лагеря. Один – огромная беспартийная
масса, совершенно бесправная и целиком отданная во власть ГПУ. Эта
масса была раздавлена диктатурой, сознавала, что не имеет никаких прав
не только ни на какую-либо политическую жизнь, но даже и на какое-либо
правосудие. Идея правосудия была упразднена. Был суд, рассматриваемый
как орудие диктатуры и руководившийся в теории классовым сознанием и
нуждами классовой борьбы, а на практике полным произволом мелких
партийных сатрапов. И то этот жалкий суд имел отношение только к
мелким бытовым и уголовным делам. Во всем же главном и основном,
рассматриваемом как область политическая, “сфера классовой борьбы”,
царил полный произвол органов ГПУ, которые могли арестовать кого
угодно по каким-то только ГПУ известным подозрениям, расстрелять
человека по решению какой-то никому не известной “тройки” или по ее
безапелляционному постановлению загнать его на 10 лет истребительной
каторги, официально называемой “концентрационным лагерем”. Все
население дрожало от страха перед этой организацией давящего террора.
Наоборот, во втором лагере, состоявшем из нескольких сот тысяч
членов коммунистической партии, царила довольно большая свобода. Можно
было иметь свое мнение, не соглашаться с правящими органами,
оспаривать их решения. Эта “внутрипартийная демократия” шла еще от
дореволюционных времен, когда она была явлением нормальным для партии,
участие в которой было делом свободного желания ее членов. В эти
дореволюционные времена в партии тоже шла жестокая борьба за
руководство, которое, кстати, обеспечивало право распоряжаться
партийной кассой и право обладания органами печати партии. Никакого
ГПУ еще не было, нужно было пытаться выиграть убеждением. Это даже
Ленину далеко не всегда удавалось, хотя партия (и ее основной характер
– партии профессиональных революционеров) были детищем Ленина. Не раз
Ленин оставался в меньшинстве (и терял и кассу, и партийную прессу) и
с большим трудом и проведением трудных и не всегда красивых комбинаций
должен был снова их отвоевывать. Но эта свободная борьба внутри партии
создала длительную привычку внутрипартийной свободы, которая еще
продолжалась (она исчезнет лишь через несколько лет, когда Сталин
возьмет все в свои руки).

Эта
правая оппозиция представляла нечто вроде неудавшегося идейного
термидора, реакцией совершенно стихийной, развившейся внутри партии
спонтанно, без программы, без вождей. Ни Троцкий, ни 46, ни рабочие
оппозиции ее никак не выражали. Это была оппозиция коммунизму со
стороны примкнувших к партии в первые годы революции элементов главным
образом интеллигентских и идеалистических, которые первые увидели, что
их надежды на построение какого-то лучшего общества оказались
иллюзиями, что их надежды на то, что революция делается для какого-то
общего блага, совершенно не оправдались, и что происходит образование
какого-то нового бюрократического класса, который присваивает себе все
выгоды от революции, сводя рабочих и крестьян, для которых будто бы
делалась революция, на положение бесправных и нищих рабов. Так сказать
“за что боролись?”.

Пока речи идут на этих высотах, Сталин молчит и сосет свою
трубку. Собственно говоря, его мнение Зиновьеву и Каменеву не
интересно – они убеждены, что в вопросах политической стратегии мнение
Сталина интереса вообще не представляет. Но Каменев человек очень
вежливый и тактичный. Поэтому он говорит: “А вы, товарищ Сталин, что
вы думаете по этому вопросу?” – “А, – говорит товарищ Сталин, – по
какому именно вопросу?” (Действительно, вопросов было поднято много).
Каменев. стараясь снизойти до уровня Сталина, говорит: “А вот по
вопросу, как завоевать большинство в партии”. – “Знаете, товарищи, –
говорит Сталин, – что я думаю по этому поводу: я считаю, что
совершенно неважно, кто и как будет в партии голосовать; но вот что
чрезвычайно важно, это – кто и как будет считать голоса”. Даже
Каменев, который уже должен знать Сталина, выразительно откашливается.

В “Правду” поступают отчеты о собраниях партийных организаций и
результаты голосований, в особенности по Москве. Работа Назаретяна
очень проста. На собрании такой-то ячейки за ЦК голосовало, скажем,
300 человек, против – 600; Назаретян переправляет: за ЦК – 600, против
– 300. Так это и печатается в “Правде”. И так по всем организациям.
Конечно, ячейка, прочтя в “Правде” ложный отчет о результатах ее
голосования, протестует, звонит в “Правду”, добивается отдела
партийной жизни. Назаретян вежливо отвечает, обещает немедленно
проверить. По проверке оказывается, “что вы совершенно правы,
произошла досадная ошибка, перепутали в типографии; знаете, они очень
перегружены; редакция “Правды” приносит вам свои извинения; будет
напечатано исправление”. Каждая ячейка полагает, что это единичная
ошибка, происшедшая только с ней, и не догадывается, что это
происходит по большинству ячеек. Между тем постепенно создается общая
картина, что ЦК начинает выигрывать по всей линии. Провинция
становится осторожнее и начинает идти за Москвой, то есть за ЦК.

Назаретян – человек очень аккуратный. Он не только переправляет
результаты голосования организаций, но, чтобы Сталин отдавал себе
правильный отчет в истинном положении дел, посылает Сталину сводки и о
том, как голосуют на самом деле, и о том, как “Правда” это
переделывает.

Назаретян отослан в
провинцию. Он будет председателем краевой контрольной комиссии на
Урале. Он не простит Сталину, что Сталин не пытался его защищать и,
наоборот, сложил всю вину на него. К Сталину он уже не вернется и
будет расстрелян Сталиным в 1937 году. Не знаю, какова судьба Южака,
но ни секунды не сомневаюсь, что он не пережил тридцатых годов – у
Сталина хорошая память, и он никогда ничего не прощает.
О Сталине я все время узнаю новые детали. Как-то вдруг я узнаю,
что Сталин – антисемит, что мне объясняет очень многое в следующие два
года.
Узнаю я об этом случайно. Мы стоим и разговариваем с Мехлисом
(Мехлис – еврей). Выходит из своего кабинета Сталин и подходит к нам.
Мехлис говорит: “Вот, товарищ Сталин, получено письмо от товарища
Файвиловича. Товарищ Файвилович очень недоволен поведением ЦК. Он
протестует, ставит ЦК на вид, требует, считает политику ЦК ошибочной”
и т. д. (Надо пояснить: товарищ Файвилович – четвертый секретарь ЦК
комсомола; давным давно установлен порядок, что комсомол – подсобная
организация для воспитания юношества в коммунистическом духе, но ее
члены и руководители еще не члены партии и никакого права на
обсуждение политических проблем партии не имеют – во всяком случае в
рамках комсомола, – всякие попытки такого рода резко обрываются: куда
лезете; вам еще рано; это дело еще не вашего ума).
Сталин вспыхивает: “Что этот паршивый жиденок себе воображает!”
Тут же товарищ Сталин соображает, что он сказал что-то лишнее. Он
поворачивается и уходит к себе в кабинет. Я смотрю на Мехлиса с
любопытством: “Ну, как, Левка, проглотил?” – “Что? Что? – делает вид
что удивляется, Мехлис. – В чем дело?” – “Как в чем? – говорю я. – Ты
все ж таки еврей.” – “Нет, – говорит Мехлис, – я не еврей, я –
коммунист.”

Меня все же интересует, каким образом Сталин, будучи антисемитом,
обходится двумя секретарями-евреями, Мехлисом и Каннером. Я очень
быстро выясняю, что они взяты в целях камуфляжа. Во время гражданской
войны Сталин возглавлял на фронтах группу вольницы, ненавидевшей
Троцкого, его заместителя Склянского и их сотрудников-евреев в
Наркомвоене, что родило в партийной верхушке подозрения в сталинском
антисемитизме. В последующем переходе к гражданской работе Сталин,
чтобы рассеять эти подозрения, взял в свои ближайшие сотрудники
Каннера и Мехлиса

Через несколько дней, 21 января, умирает Ленин. В суматохе
следующих дней можно сделать ряд интересных наблюдений. Сталин верен
себе. Он отправляет Троцкому (который лечится на Кавказе) телеграмму с
ложным указанием дня похорон Ленина, так что Троцкий вынужден
заключить, что он на похороны поспеть не может. И он остается на
Кавказе. Поэтому на похоронах тройка имеет вид наследников Ленина (а
Троцкий, мол, даже не счел нужным приехать) и монополизирует
торжественные и преданные речи и клятвы.

Есть люди, искренне потрясенные, как
Бухарин или ленинский заместитель Цюрупа, которые к Ленину были сильно
привязаны. Немного переживает смерть Ленина Каменев – он не чужд
человеческих черт. Но тяжелое впечатление производит на меня Сталин. В
душе он чрезвычайно рад смерти Ленина – Ленин был одним из главных
препятствий по дороге к власти. У себя в кабинете и в присутствии
секретарей он в прекрасном настроении, сияет. На собраниях и
заседаниях он делает трагически скорбное лицо, говорит лживые речи,
клянется с пафосом верности Ленину. Глядя на него, я поневоле думаю:
“Какой же ты подлец”.

Склянский был назначен председателем Амторга и уехал в Америку.
Когда скоро после этого пришла телеграмма, что он, прогуливаясь на
моторной лодке по озеру, стал жертвой несчастного случая и утонул, то
бросилась в глаза чрезвычайная неопределенность обстановки этого
несчастного случая: выехал кататься на моторной лодке, долго не
возвращался, отправились на розыски, нашли лодку перевернутой, а его
утонувшим. Свидетелей несчастного случая не было.
Мы с Мехлисом немедленно отправились к Каннеру и в один голос
заявили: “Гриша, это ты утопил Склянского”. Каннер защищался слабо:
“Ну, конечно, я. Где бы что ни случилось, всегда я.” Мы настаивали,
Каннер отнекивался. В конце концов я сказал: “Знаешь, мне, как
секретарю Политбюро, полагается все знать”. На что Каннер ответил:
“Ну, есть вещи, которые лучше не знать и секретарю Политбюро”. Хотя он
в общем не сознался (после истории с Южаком все в секретариате Сталина
стали гораздо осторожнее), но мы с Мехлисом были твердо уверены, что
Склянский утоплен по приказу Сталина и что “несчастный случай” был
организован Каннером и Ягодой.
Как-то раз приходит ко мне Герман Свердлов и между прочим
рассказывает: Андрей (сын Якова Свердлова и Клавдии Новгородцевой),
которому было в это время лет пятнадцать, заинтересовался тем, что
один ящик в письменном столе матери всегда закрыт, и когда он у нее
спросил, что в этом ящике, она его резко оборвала: “Отстань, не твое
дело”. И вот как-то, снедаемый любопытством и улучив момент, когда
мать ненадолго где-то в комнате забыла ключи, он этот ящик открыл. И
что же там оказалось? Куча каких-то фальшивых камней, очень похожих на
большие бриллианты. Но, конечно, камни поддельные. Откуда у матери
может быть такая масса настоящих бриллиантов? Ящик он снова закрыл и
положил ключи на прежнее место.
Герман был того же мнения – это какие-то стекляшки. Яков
Свердлов, кажется, стяжателем никогда не был, и никаких ценностей у
него не было. Я согласился с Германом – конечно, это что-то ничего не
стоящее.
Но понял я, что тут налицо совсем другое. Еще до этого, роясь в
архивах Политбюро, я нашел, что три-четыре года назад, в 1919-1920
годах, во время своего острого военного кризиса, когда советская
власть висела на волоске, из общего государственного алмазного фонда
был выделен “алмазный фонд Политбюро”. Назначение его было такое,
чтобы в случае потери власти обеспечить членам Политбюро средства для
жизни и продолжения революционной деятельности. Следы о
соответствующих распоряжениях и выделении из государственного
алмазного фонда в архиве были, но не было ни одного слова о том, где
же этот фонд спрятан.

Между тем приближался XIII съезд партии. За несколько дней до его
открытия методичная Крупская вскрыла пакет Ленина и прислала ленинскую
бомбу ( “завещание”) в ЦК. Когда Мехлис доложил Сталину содержание
ленинского письма (где Ленин советовал Сталина снять), Сталин обругал
Крупскую последними словами и бросился совещаться с Зиновьевым и
Каменевым.
В это время Сталину тройка была еще очень нужна – сначала надо
было добить Троцкого. Но теперь оказалось, что союз с Зиновьевым и
Каменевым спасителен и для самого Сталина. Конечно, еще до этого в
тройке было согласие, что на съезде Зиновьев будет снова читать
политический отчет ЦК и таким образом иметь вид лидера партии; даже,
чтобы подчеркнуть его вес и значение, тройка решила следующий, XIV
съезд, созвать в его вотчине – Ленинграде (потом, с разрывом тройки,
это решение было отменено). Но теперь, в связи с завещанием Ленина,
главным было согласие Зиновьева и Каменева на то, чтобы Сталин остался
генеральным секретарем партии. С поразительной наивностью полагая, что
теперь Сталина опасаться нечего, так как завещание Ленина еще намного
уменьшит его вес в партии, они согласились его спасти. За день до
съезда, 1 мая 1924 года, был созван экстренный пленум ЦК специально
для чтения завещания Ленина.

Каменев открыл заседание и прочитал ленинское письмо. Воцарилась
тишина. Лицо Сталина стало мрачным и напряженным. Согласно заранее
выработанному сценарию, слово сейчас же взял Зиновьев.
“Товарищи, вы все знаете, что посмертная воля Ильича, каждое
слово Ильича для нас закон. Не раз мы клялись исполнить то, что нам
завещал Ильич. И вы прекрасно знаете, что эту клятву мы выполним. Но
есть один пункт, по которому мы счастливы констатировать, что опасения
Ильича не оправдались. Все мы были свидетелями нашей общей работы в
течение последних месяцев, и, как и я, вы могли с удовлетворением
видеть, что то, чего опасался Ильич, не произошло. Я говорю о нашем
генеральном секретаре и об опасностях раскола в ЦК” (передаю смысл
речи).
Конечно, это была неправда. Члены ЦК прекрасно знали, что раскол
в ЦК налицо. Все молчали. Зиновьев предложил переизбрать Сталина
Генеральным секретарем. Троцкий тоже молчал, но изображал энергичной
мимикой свое крайнее презрение ко всей этой комедии.
Каменев со своей стороны убеждал членов ЦК оставить Сталина
Генеральным секретарем. Сталин по-прежнему смотрел в окно со сжатыми
челюстями и напряженным лицом. Решалась его судьба.
Так как все молчали, то Каменев предложил решить вопрос
голосованием. Кто за то, чтобы оставить товарища Сталина Генеральным
секретарем ЦК? Кто против? Кто воздержался? Голосовали простым
поднятием рук. Я ходил по рядам и считал голоса, сообщая Каменеву
только общий результат. Большинство голосовало за оставление Сталина,
против – небольшая группа Троцкого, но было несколько воздержавшихся
(занятый подсчетом рук, я даже не заметил, кто именно; очень об этом
жалею).
Зиновьев и Каменев выиграли (если б они знали, что им удалось
обеспечить пулю в собственный затылок!).
Через полтора года, когда Сталин отстранил Зиновьева и Каменева
от власти, Зиновьев, напоминая это заседание Пленума и как ему и
Каменеву удалось спасти Сталина от падения в политическое небытие, с
горечью сказал: “Знает ли товарищ Сталин, что такое благодарность?”
Товарищ Сталин вынул трубку изо рта и ответил: “Ну, как же, знаю,
очень хорошо знаю, это такая собачья болезнь”.

Сталин остался Генеральным секретарем. Пленум, кроме того, решил
ленинское завещание на съезде не оглашать и текст его делегатам съезда
не сообщать, а поручить руководителям делегаций съезда ознакомить с
ним делегатов внутри рамок каждой делегации. Это постановление Пленума
было средактировано нарочито неясно, так что это позволило
руководителям делегаций просто рассказать делегатам о сути ленинского
письма и решениях Пленума, без того, чтобы они могли как следует
ознакомиться с ленинским текстом.
История коммунистической власти в России так полна лжи и всякого
рода фальсификаций, что уже совсем лишнее, когда более или менее
добросовестные свидетели (и участники) событий, ошибаясь, еще
запутывают истину былого.

Я уже
говорил, что в первые дни моей работы со Сталиным я все время ходил к
нему за директивами. Вскоре я убедился, что делать это совершенно
незачем – все это его не интересовало. “А как вы думаете, надо
сделать? Так? Ага, ну, так и делайте”. Я очень быстро к этому привык,
видел, что можно прекрасно обойтись без того, чтоб его зря тревожить,
и начал проявлять всяческую инициативу. Но дело в том, что
руководители ведомств – все члены правительства – были вынуждены все
время обращаться к Сталину или в Политбюро в порядке постановки
вопросов, их согласования и т. д. Они скоро привыкли к тому, что
обращаться к Сталину лично – безнадежно. Сталина все эти
государственные дела не интересовали, он в них не так уж много и
понимал, ими не занимался и ничего, кроме чисто формальных ответов,
давать не мог. Если его спрашивали о ходе решения какой-либо проблемы,
он равнодушно отвечал: “Ну, что ж, внесите вопрос – обсудим на
Политбюро”.

конечно, я понимал, что для Сталина государственные дела
вовсе не являются важнейшими; самое важное для него была борьба за
власть, интриги и подслушивание разговоров соперников и противников

Шацкин и я, мы постарались ближе познакомиться друг с другом.
Шацкин был очень умный, культурный и способный юноша из еврейской
крайне буржуазной семьи. Это он придумал комсомол и был его создателем
и организатором. Сначала он был первым секретарем ЦК комсомола, но
потом, копируя Ленина, который официально не возглавлял партию,
Шацкин, скрываясь за кулисами руководства комсомола, ряд лет им
бессменно руководил со своим лейтенантом Тархановым.

Коммунистическая революция представляет гигантский переворот.
Классы имущие и правящие лишаются власти и изгоняются, у них
отбираются огромные богатства, они подвергаются физическому
истреблению. Вся экономика страны переходит в новые руки. Для чего все
это делается?
Когда мне было девятнадцать лет и я вступал в коммунистическую
партию, для меня, как и для десятков тысяч таких же идеалистических
юнцов, не было никакого сомнения: это делается для блага народа.

Уже в Оргбюро я стал ближе к центру событий и понял многие вещи,
например, что группа партаппаратчиков во главе со Сталиным, Молотовым,
и Кагановичем совершает энергичную и систематическую работу по
расстановке своих людей для захвата в свои руки центральных органов
партии, следовательно, власти, но это была лишь часть проблемы –
борьба за власть. А мне нужен был общий ответ на самый важный вопрос:
действительно ли все делается для блага народа?

Я мог без труда отвести лживое и лицемерное прославление
“гениального” Ленина, которое делалось правящей группой для того,
чтобы превратить Ленина в икону и править его именем на правах его
верных учеников и наследников. К тому же это было нетрудно – я видел
насквозь фальшивого Сталина, клявшегося на всех публичных выступлениях
в верности гениальному учителю, а на самом деле искренне Ленина
ненавидевшего, потому что Ленин стал для него главным препятствием к
достижению власти. В своем секретариате Сталин не стеснялся, и из
отдельных его фраз, словечек и интонаций я ясно видел, как он на самом
деле относится к Ленину. Впрочем, это понимали и другие, например,
Крупская, которая немного спустя (в 1926 году) говорила: “Если бы
Володя жил, то он теперь сидел бы в тюрьме” свидетельство Троцкого,
его книга о Сталине, франц. текст, стр. 523).

Когда я начал знакомиться с настоящими материалами о настоящем
Ленине, меня поразила его общая черта со Сталиным: у обоих была
маниакальная жажда власти. Всю деятельность Ленина пронизывает красной
нитью лейтмотив: “во что бы то ни стало прийти к власти, во что бы то
ни стало у власти удержаться”. Можно предположить, что Сталин просто
стремился к власти, чтобы ею пользоваться по-чингисхановски, и не
очень отягощал себя другими соображениями, например: “А для чего эта
власть?” – в то время как Ленин жаждал власти, чтобы иметь в руках
мощный и незаменимый инструмент для построения коммунизма, и старался
удержать власть в своих руках для этого. Я думаю, что это
предположение близко к истине. Личные моменты играли в ленинском
стремлении к власти меньшую роль, чем у Сталина, и во всяком случае
иную.

Я пытался установить для себя, каков моральный облик Ленина, не
того “исторического”, “великого” Ленина, каким изображает его всякая
марксистская пропаганда, а того, каким он был на самом деле. По самым
подлинным и аутентичным материалам я должен был констатировать, что
моральный уровень его был очень невысок. До революции лидер небольшой
крайне революционной секты, в постоянных интригах, грызне и ругани с
другими такими же сектами, в не очень красивой беспрерывной борьбе за
кассу, подачки братских социалистических партий и буржуазных
благодетелей, овладение маленьким журнальчиком, изгнание и заушение
соперников, не брезговавший никакими средствами, он вызывал отвращение
Троцкого, кстати, морально более чистого и порядочного. К сожалению,
нравы, которые ввел Ленин, определили и нравы партийной верхушки и
после революции. Я их нашел и у Зиновьева, и у Сталина.

Я пришел скорее к тому мнению, что Ленин был хороший организатор.
То, что ему удалось взять власть в большой стране, при ближайшем
рассмотрении говорит много о слабости его противников (чемпионов
революционной разрухи), об их неумелости и отсутствии политического
опыта, об общей анархии, в которой небольшая группа прилично
организованных ленинских профессиональных революционеров оказалась
более умелой и чуть ли не единственной чего-то стоящей организацией.
Особого ленинского гения я как-то во всем этом найти не смог.
Чего Ленин хотел? Конечно, осуществления коммунизма. К этому
после взятия власти Ленин и его партия шли напролом. Известно, что в
течение трех-четырех лет это привело к полной катастрофе. В позднейших
партийных изложениях это стыдливо изображается не как крах попытки
построения коммунистического общества, а как крах “военного
коммунизма”. Это, конечно, обычная ложь и фальсификация. Провалился в
эти годы коммунизм вообще. Как Ленин принял этот провал?
Официальные ленинские выступления говорят о том, как Ленин
вынужден был изобразить отступление партии перед провалом.

Секретарши сказали мне,
что они ставили Ленину вопрос именно так. Ленин отвечал, им: “Конечно,
мы провалились. Мы думали осуществить новое коммунистическое общество
по щучьему велению. Между тем, это вопрос десятилетий и поколений.
Чтобы партия не потеряла душу, веру и волю к борьбе, мы должны
изображать перед ней возврат к меновой экономике, к капитализму как
некоторое временное отступление. Но для себя мы должны ясно видеть,
что попытка не удалась, что так вдруг переменить психологию людей,
навыки их вековой жизни нельзя. Можно попробовать загнать население в
новый строй силой, но вопрос еще, сохранили ли бы мы власть в этой
всероссийской мясорубке”.
Я всегда думал об этих словах Ленина, когда через несколько лет
Сталин начал осуществлять всероссийскую мясорубку, загонять народ в
коммунизм силой. Оказалось, что, если не останавливаться перед
десятками миллионов жертв, это может выйти. А власть при этом
сохранить можно. Ленина остановил Кронштадт и Антоновское восстание.
Сталин перед Архипелагом Гулагом не остановился.

Как мне сказала Гляссер, среди этих книг была
“Психология толпы” Густава Лебона. Остается гадать, пользовался ли ею
Ленин как незаменимым практическим ключом к воздействию на массы или
извлек из замечательного труда Лебона понимание того, что, вопреки
наивным теориям Руссо, то сложное вековое переплетение элементов жизни
декретами фантазеров и догматиков изменить совсем не так легко (отчего
после всех блестящих, революций и возвращается всегда ветер “на круги
своя”).
Было совершенно ясно, что Троцкий, как и Ленин, был фанатиком
коммунистической догмы (только менее гибким). Его единственной целью
также было установление коммунизма. О благе народа вопрос для него мог
стоять лишь как какая-то отвлеченная норма далекого будущего, да и
ставился ли?
Но тут пришлось мысленно разделить властителей России на три
разные группы: первая – Ленин и Троцкий – фанатики догмы; они
доминировали в годы 1917 – 1922, но сейчас они уже представляли
прошлое. У власти и в борьбе за власть были две другие группы, не
фанатики догмы, а практики коммунизма. Одна группа – Зиновьева и
Каменева, другая – Сталина и Молотова. Для них коммунизм был методом.
Оправдавшим себя методом завоевания власти и вполне продолжающим
оправдывать себя методом властвования. Зиновьевы и Каменевы были
практиками пользования властью; ничего нового не изобретая, они
старались продолжать ленинские способы. Сталины и Молотовы стояли во
главе аппаратчиков, постепенно захватывавших власть, чтобы ею
пользоваться; как принято теперь говорить, группы “бюрократического
перерождения” или “вырождения” партии. Для обеих групп, представлявших
настоящее и будущее партии и власти, вопрос о благе народа никак не
стоял, и его как-то даже неловко было ставить. Наблюдая их весь день в
повседневной работе, я должен был с горечью заключить, что благо
народа – последняя их забота. Да и коммунизм для них – только удачный
метод, который никак нельзя покидать.
Пришлось сделать вывод, что социальная революция (была
произведена не для народа. В лучшем случае (Ленин и Троцкий) – по
теоретической догме, в среднем случае (Зиновьев и Каменев) – для
пользования благами власти ограниченной группой, в худшем случае
(Сталин) – для едва ли не преступного и голого пользования властью
аморальными захватчиками.

Что бросается в глаза, это то, что российская социальная революция
произведена вопреки всем теориям и предсказаниям Маркса. И на
“капиталистическом” Западе эти прогнозы полностью опровергнуты жизнью
– вместо предсказанного жестокого обнищания пролетариата происходит
постоянный и невиданный прежде подъем жизни трудящихся масс (я
вспоминаю, что по знаменитой докладной записке маршала Бобана Людовику
XIV в то время пятая часть населения Франции умирала от болезней, не
от старости, а от голода; я сравниваю это с началом XX века и уровнем
жизни рабочих на Западе). И уже никак не видел Маркс социальной
революции в России, где 85% населения были мелкие собственники –
крестьяне, а рабочих было – смешно сказать, немногим более 1%
населения (в 1921 году население Сов. России в тогдашних пределах
равнялось 134,2 миллиона; индустриальных рабочих было 1 миллион 400
тысяч; эти цифры взяты из официальной истории КПСС, том 4, стр. 8, год
издания 1970).

На первый взгляд даже странно, как эта галиматья может считаться
чем-то научным. По ней только движения рук рабочего создают ценности,
полезные вещи, товары и двигают экономику. А работа ученого, работа
изобретателя, работа инженера-техника, работа организатора
предприятия? Это – работа не руками, а головным мозгом. Она ничего не
создает, не играет никакой роли? Но руки у людей были всегда, между
тем гигантское развитие благосостояния обществ и масс было достигнуто
только тогда, когда мозги ученых и техников нашли, как надо двигать
руками, да и машинами, чтобы достигнуть неизмеримо лучших результатов.
Между тем, по Марксу, если вы не двигаете руками, вы вор и паразит.
Какая все это жалкая чепуха.

А между тем марксизм оказался фактором огромной силы в жизни
нашего общества. Тут опять надо вспомнить гениальные формулы Лебона:
“Разум создает познание, чувства движут историю”. Марксистская теория,
ничтожная для понимания экономической жизни, оказалась динамитом в
эмоциональном отношении. Сказать всем бедным и обездоленным: вы бедны,
вы нищи и вы несчастны потому, что вас обокрал и продолжает
обкрадывать богатый, это – зажечь мировой пожар, возбудить такую
зависть и такую ненависть, какую не залить и морем крови. Марксизм –
ложь, но ложь необычайной взрывчатой силы. Вот на этом камне и
воздвигнул Ленин свою “церковь” – в России.

Я часто бывал на дому у Сокольникова. Григорий Яковлевич
Сокольников (настоящая фамилия – Бриллиант) был в прошлом присяжным
поверенным. Он принадлежал к зиновьевско-каменевской группе и был,
бесспорно, один из самых талантливых и блестящих большевистских
вождей. Какую бы роль ему ни поручали, он с ней справлялся
превосходно. Во время гражданской войны он успешно командовал армией.
Народный комиссар финансов после НЭПа, он прекрасно провел денежную
реформу, создав твердый червонный рубль и быстро приведя в порядок
хаотическое большевистское денежное хозяйство. После XIII съезда в мае
1924 года он был сделан кандидатом в члены Политбюро. На съезде 1926
года он выступил вместе с Зиновьевым и Каменевым и был единственным
оратором, требовавшим с трибуны съезда снятия Сталина с поста
генерального секретаря. Это ему стоило и поста наркомфина и места в
Политбюро. На XV съезде, когда Сталин наметил свой преступный курс на
коллективизацию, Сокольников выступил против этой политики и требовал
нормального развития хозяйства, сначала в легкой промышленности

Дело было в том, что кругом была ложь, и во всей коммунистической
практике все насквозь было пропитано ложью. Почему? Теперь я понимал,
почему. Вожди сами не верили в то, что они провозглашали как истину,
как Евангелие. Для них это был лишь способ, а цели были другие,
довольно низкие, в которых сознаться было нельзя. Отсюда ложь как
постоянная система, пропитывающая все; не как случайная тактика, а как
постоянная сущность.
По марксистской догме – у нас диктатура пролетариата. После семи
лет коммунистической революции все население страны, ограбленное и
нищее, – пролетариат. Конечно, все оно никакого отношения к власти не
имеет. Диктатура установлена над ним, над пролетариатом. Официально у
нас еще власть рабочих и крестьян. Между тем, всякому ребенку
очевидно, что власть только в руках партии, и даже уже не у партии, а
партийного аппарата. В стране куча всяких советских органов власти,
которые являются на самом деле совершенно безвластными исполнителями и
регистраторами решений партийных органов. Я – тоже винтик в этой
машине лжи. Мое Политбюро – верховная власть, но это – чрезвычайно
секретно, это должно быть скрыто от всего мира. Все, что относится к
Политбюро, строго секретно: все его решения, выписки, справки,
материалы; за разглашение секрета виновным угрожают всякие кары. Но
ложь идет дальше, пропитывает все. Профсоюзы – это официальные органы
защиты трудящихся. На самом деле это органы контроля и жандармского
принуждения, единственная задача которых заключается в том, чтобы
заставить трудящихся как можно больше работать, как можно больше из
них выдать для рабовладельческой власти. Вся терминология лжива.
Истребительная каторга называется “исправительно-трудовыми лагерями”,
и сотни лгунов в газетах поют дифирамбы необыкновенно мудрой и
гуманной советской власти, которая перевоспитывает трудом своих
злейших врагов.
И на заседаниях Политбюро я часто спрашиваю себя: где я? На
заседании правительства огромной страны или в пещере Али-Бабы, на
собрании шайки злоумышленников?

Когда съезжаются делегаты съезда, они являются в мандатную
комиссию съезда, которая проверяет их мандаты и выдает членские билеты
съезда (с правом решающего голоса или совещательного). При этом каждый
делегат съезда должен собственноручно заполнить длиннейшую анкету с
несколькими десятками вопросов. Все подчиняются этой обязанности.

В конце съезда происходит избрание центральных партийных органов
(ЦК, ЦКК, Центральной Ревизионной комиссии). Перед этим собираются
лидеры Центрального Комитета с руководителями главнейших делегаций
(Москвы, Ленинграда, Украины и т. д.). Это – так называемый
“сеньорен-конвент”, который все называют в просторечии не иначе как
“синий конверт”. Он вырабатывает в спорах проект состава нового
Центрального Комитета. Этот список печатается, и каждый делегат с
правом решающего голоса получает один экземпляр списка. Этот экземпляр
является избирательным бюллетенем, который будет опущен в урну при
выборах ЦК, производящихся тайным голосованием. Но то, что есть только
один список, вовсе не значит, что делегаты обязаны за него голосовать.
Здесь партия, а не выборы советов. В партии еще некоторая партийная
свобода, и каждый делегат имеет право вычеркнуть из списка любую
фамилию и заменить ее любой другой по своему выбору (которую, заметим
кстати, он должен написать своей рукой). Затем производится подсчет
голосов. Очень мало шансов, чтобы намеченный “синим конвертом”
оказался невыбранным; для этого нужен маловероятный сговор важных
делегаций (столичных и других). Но хотя список весь обычно проходит,
количество поданных голосов за выбранных варьирует в широких пределах.
Если, скажем, делегатов 1000, то наиболее популярные в партии люди
пройдут 950 – 970 голосами, а наименее приемлемые не соберут и 700.
Это очень замечается и учитывается.
Что совсем при этом не учитывается и что никому не известно – это
работа Товстухи. Больше всего интересует Товстуху (т. е. Сталина), кто
из делегатов в своих избирательных бюллетенях вычеркнул фамилию
Сталина. Если б он ее только вычеркнул, его имя осталось бы покрытым
анониматом. Но, вычеркнув, он должен был написать другую фамилию, и
это дает данные о его почерке. Сравнивая этот почерк с почерками
делегатов по их анкетам, заполненным их рукой, Товстуха и чекистский
графолог устанавливают, кто голосовал против Сталина (и,
следовательно, его скрытый враг), но и кто голосовал против Зиновьева,
и кто против Троцкого, и кто против Бухарина. Все это для Сталина
важно и будет учтено. А в особенности, кто скрытый враг Сталина.
Придет время – через десяток лет – все они получат пулю в затылок.
Товстуха подготовляет сейчас списки для будущей расплаты. А товарищ
Сталин никогда ничего не забывает и никогда ничего не прощает.

Чтобы все сказать об этой работе Товстухи, я должен несколько
забежать вперед. После XIII съезда партии, и в 1925, и в 1926, и в
1927 годах продолжается та же внутрипартийная свобода, идет борьба с
оппозицией в комитетах, на ячейках, на собраниях организаций, на
собраниях партактива. Лидеры оппозиции яро приглашают своих
сторонников выступать как можно больше, атаковать Центральный Комитет
– этим они подчеркивают силу и вес оппозиции.
Что меня удивляет, это то, что после XIV съезда Сталин и его
новое большинство ЦК ничего не имеет против этой свободы. Это,
казалось бы, совсем не в обычаях Сталина: проще запретить партийную
дискуссию – вынести постановление пленума ЦК, что споры вредят
партийной работе, отвлекают силы от полезной строительной
деятельности.
Впрочем, я уже достаточно знаю Сталина и догадываюсь, в чем дело.
Окончательное подтверждение я получаю в разговоре, который я веду со
Сталиным и Мехлисом. Мехлис держит в руках отчет о каком-то собрании
партийного актива и цитирует чрезвычайно резкие выступления
оппозиционеров. Мехлис негодует: “Товарищ Сталин, не думаете ли вы,
что тут переходят всякую меру, что напрасно ЦК позволяет так себя
открыто дискредитировать? Не лучше ли запретить?” Товарищ. Сталин
усмехается: “Пускай разговаривают! Пускай разговаривают! Не тот враг
опасен, который себя выявляет. Опасен враг скрытый, которого мы не
знаем. А эти, которые все выявлены, все переписаны – время счетов с
ними придет”.
Это – следующая “полутемная” работа Товстухи. В своем кабинете
“Института Ленина” он составляет списки, длинные списки людей, которые
сейчас так наивно выступают против Сталина. Они думают: “Сейчас мы
против, завтра, может быть, будем за Сталина – в партии была, есть и
будет внутренняя свобода”. Они не подумают, что Сталин у власти дает
им возможность подписать свой смертный приговор: через несколько лет
по спискам, которые сейчас составляет Товстуха, будут расстреливать
пачками, сотнями, тысячами. Велика людская наивность.

В 1927 году Товстуха его выживает из
сталинского секретариата. Он уйдет на три года учиться в Институт
Красной профессуры. Но в 1930 году он придет к Сталину и без труда
докажет ему, что центральный орган партии “Правда” не ведет нужную
работу по разъяснению партии, какую роль играет личное руководство
Сталина. Сталин сейчас же назначит его главным редактором “Правды”. И
тут он окажет Сталину незаменимую услугу. “Правда” задает тон всей
партии и всем партийным организациям. Мехлис в “Правде” начнет изо дня
в день писать о великом и гениальном Сталине, о его гениальном
руководстве. Сначала это произведет странное впечатление. Никто
Сталина в партии гением не считает, в особенности те, кто его знает.

В 1927 году употреблять термин “сталинизм” – это казалось
неприличным. В 1930 году время пришло, и Мехлис из номера в номер
“Правды” задавал тон партийным организациям: “Под мудрым руководством
нашего великого и гениального вождя и учителя Сталина”. Это нельзя
было не повторять партийным аппаратчикам на ячейках. Два года такой
работы, и уже ни в стране, ни в партии о товарище Сталине нельзя было
говорить, не прибавляя “великий и гениальный”. А потом разные
старатели изобрели и много другого: “отец народов”, “величайший гений
человечества” и т. д.

Сталинский секретариат растет и играет все более важную роль. Но
основная битва Сталина за власть еще не выиграна. Только что, в мае
1924 года, Зиновьев и Каменев спасли Сталина, а он уже думает, как их
предать.

Нужно было
подчеркнуть стране, что ее ведут новые вожди. До сих пор обычный
лозунг был: “Да здравствуют наши вожди Ленин и Троцкий!” Теперь надо
было показать, что массы идут за новыми вождями. И хотя ловкую бабу
учили и подготовляли, казалось бы, она все хорошо усвоила, а получился
конфуз. “А в заключение скажу: да здравствуют наши вожди, товарищ
(несколько неуверенно) Зиновьев и… (после некоторого раздумья и
обращаясь в сторону президиума) извиняюсь, кажется, товарищ Каминов”.
Съезд бурно смеялся, и в особенности Сталин. Каменев в президиуме
кисло улыбался Кстати, организаторам и в голову не пришло включить в
число “вождей” Сталина. Это бы показалось смехотворным.
Между тем, поскольку ни на предсъездовском пленуме, ни на съезде
Троцкий против Сталина лично не выступал, Сталину пришло в голову,
нельзя ли сманеврировать: Зиновьев и Каменев были широко использованы
для удаления Троцкого; нельзя ли теперь использовать Троцкого для
ослабления Зиновьева и Каменева? Сталин произвел пробу – она не
удалась.

В Политбюро шли споры о политике
по отношению к крестьянству. Строго говоря Политбюро не знало, какую
политику по отношению к крестьянству принять. Политбюро хотело
вступить на путь индустриализации страны. За какой счет ее
производить; то есть за счет кого? (Постановка вопроса классически
большевистская: чтобы что-то сделать, надо кого-то ограбить.)

Тут Сталин убедился, что не по линии большой
политики (а как быть с деревней?) победит он соперников, а по вполне
верной и испытанной линии подбора своих людей и захвата большинства в
Центральном Комитете; а пока это не будет сделано, маневрировать и
тянуть.

Между тем
в Политбюро давно известно и для себя твердо установлено, что
концессии эти были ничем иным, как грубыми жульническими ловушками.
Западным капиталистам предлагались концессии на очень заманчиво
выглядевших и внешне очень выгодных условиях. Условия договора хорошо
соблюдались, пока концессионер ввозил и устанавливал в России машины,
оборудование и пускал предприятие в ход. Вслед за тем при помощи
любого трюка (каковых трюков у властей было сколько угодно)
концессионер ставился в условия, при которых он договор выполнить не
мог, договор расторгался, навезенное оборудование и налаженное
предприятие переходило в собственность советского государства

Между тем Сталин вел себя по отношению к Фрунзе скорее загадочно.
Я был свидетелем недовольства, которое он выражал в откровенных
разговорах внутри тройки по поводу его назначения. А с Фрунзе он
держал себя очень дружелюбно, никогда не критиковал его предложений.
Что бы это могло значить? Не было ли это повторением истории с
Углановым (о которой я расскажу дальше); то есть Сталин делает вид,
что против зиновьевского ставленника Фрунзе, а на самом деле заключил
с ним секретный союз против Зиновьева. Но это не похоже. Фрунзе не в
этом роде, и ничего общего со Сталиным у него нет.
Загадка разъяснилась только в октябре 1925 года, когда Фрунзе,
перенеся кризис язвы желудка (от которой он страдал еще от времени
дореволюционных тюрем), вполне поправился. Сталин выразил чрезвычайную
заботу об его здоровье. “Мы совершенно не следим за драгоценным
здоровьем наших лучших работников”. Политбюро чуть ли не силой
заставило Фрунзе сделать операцию, чтобы избавиться от его язвы. К
тому же врачи Фрунзе операцию опасной отнюдь не считали.
Я посмотрел иначе на все это, когда узнал, что операцию
организует Каннер с врачом ЦК Погосянцем. Мои неясные опасения
оказались вполне правильными. Во время операции хитроумно была
применена как раз та анестезия, которой Фрунзе не мог вынести. Он умер
на операционном столе, а его жена, убежденная в том, что его зарезали,
покончила с собой. Общеизвестна “Повесть о непогашенной луне”, которую
написал по этому поводу Пильняк. Эта повесть ему стоила дорого.
Почему Сталин организовал это убийство Фрунзе? Только ли для
того, чтобы заменить его своим человеком – Ворошиловым? Я этого не
думаю: через год-два, придя к единоличной власти, Сталин мог без труда
провести эту замену. Я думаю, что Сталин разделял мое ощущение что
Фрунзе видит для себя в будущем роль русского Бонапарта. Его он убрал
сразу, а остальных из этой группы военных (Тухачевского и прочих)
расстрелял в свое время.

Конечно, после смерти Фрунзе руководить Красной Армией был
посажен Ворошилов. После XIV съезда в январе 1926 года он стал и
членом Политбюро. Это был очень посредственный персонаж, который еще
во время гражданской войны пристал к Сталину и всегда поддерживал
Сталина во время бунта сталинской вольницы против твердой
организаторской руки Троцкого. Его крайняя ограниченность была в
партии общеизвестна. Слушатели исторического отделения Института
Красной профессуры острили: “Вся мировая история разделяется на два
резко ограниченных периода: до Климентия Ефремовича – и после”. Он был
всегда послушным и исполнительным подручным Сталина и служил еще
некоторое время для декорации и после сталинской смерти.
Вся сталинская военная группа времен гражданской войны пошла
вверх. В ней трудно найти какого-либо способного военного. Но уже
умело оркестрированная пропаганда некоторых из них произвела в
знаменитости, например, Буденного.
Это был очень живописный персонаж. Типичный вахмистр царской
армии, хороший кавалерист и рубака, он оказался в начале гражданской
войны во главе кавалерийской банды, сражавшейся против белых. Во главе
– формально – манипулировали бандой несколько коммунистов. Банда
разрасталась, одерживала успехи – конница была танками этих годов. В
какой-то момент Москва, делавшая ставку на конницу, занялась вплотную
Буденным.

Потом Буденный стал маршалом, а в 1943 году даже вошел в
Центральный Комитет партии. Правда, это был ЦК сталинского призыва, и
если бы Сталин обладал чувством юмора, он бы заодно, по примеру
Калигулы, мог бы ввести в Центральный Комитет и буденновского коня. Но
Сталин чувством юмора не обладал.
Надо добавить, что во время советско-германской войны ничтожество
и Ворошилова и Буденного после первых же операций стало так очевидно,
что Сталину пришлось их отправить на Урал готовить резервы.

Например, на заседаниях Политбюро все время обсуждаются всякие
государственные дела. Сталин малокультурен и ничего дельного и
толкового по обсуждаемым вопросам сказать не может. Это очень
неудобное положение. Природная хитрость и здравый смысл позволяют ему
найти очень удачный выход из положения, Он следит за прениями, и когда
видит, что большинство членов Политбюро склонилось к какому-то
решению, он берет слово и от себя в нескольких кратких фразах
предлагает принять то, к чему, как он заметил, большинство склоняется.
Делает это он в простых словах, где его невежество особенно проявиться
не может (например: “Я думаю, надо принять предложение товарища
Рыкова; а то, что предлагает товарищ Пятаков, не выйдет это, товарищи,
не выйдет”). Получается всегда так, что хотя Сталин и прост, говорит
плохо, а вот то, что он предлагает, всегда принимается. Не проникая в
сталинскую хитрость, члены Политбюро начинают видеть в сталинских
выступлениях какую-то скрытую мудрость (и даже таинственную). Я этому
обману не поддаюсь. Я вижу, что никакой системы мыслей у него нет;
сегодня он может предложить нечто совсем не вяжущееся с тем, что он
предлагал вчера; я вижу, что он просто ловит мнение большинства. Что
он плохо разбирается в этих вопросах, я знаю из разговоров с ним
“дома”, в ЦК. Но члены Политбюро поддаются мистификации и в конце
концов начинают находить в выступлениях Сталина смысл, которого в них
на самом деле нет.
Сталин малокультурен, никогда ничего не читает, ничем не
интересуется. И наука и научные методы ему недоступны и не интересны.
Оратор он плохой, говорит с сильным грузинском акцентом. Речи его
очень мало содержательны. Говорит он с трудом, ищет нужное слово на
потолке. Никаких трудов он в сущности не пишет; то, что является его
сочинениями, это его речи и выступления, сделанные по какому-либо
поводу, а из стенограммы потом секретари делают нечто литературное (он
даже и не смотрит на результат: придать окончательную статейную или
книжную форму – это дело (секретарское).

Ничего остроумного Сталин никогда не говорит. За все годы работы
с ним я только один раз слышал, как он пытался сострить.

К искусству, литературе, музыке Сталин равнодушен. Изредка пойдет
послушать оперу – чаще слушает “Аиду”.
Женщины. Женщинами Сталин не интересуется и не занимается. Ему
достаточно своей жены, которой он тоже занимается очень мало. Какие же
у Сталина страсти?
Одна, но всепоглощающая, абсолютная, в которой он целиком,- жажда
власти. Страсть маниакальная, азиатская, страсть азиатского сатрапа
далеких времен. Только ей он служит, только ею все время занят, только
в ней видит цель жизни.
Конечно, в борьбе за власть эта страсть полезна. Но все же на
первый взгляд кажется трудно объяснимым, как с таким скупым арсеналом
данных Сталин смог прийти к абсолютной диктаторской власти.
Проследим этапы этого восхождения. И нас еще более удивит, что
отрицательные качества были ему более полезны, чем положительные.
Начинает Сталин как мелкий провинциальный революционный агитатор.
Ленинская большевистская группа профессиональных революционеров ему
совершенно подходит – здесь полагается не работать, как все прочие
люди, а можно жить на счет какой-то партийной кассы. К работе же
сердце Сталина никогда не лежало.

В ссылке царские власти
обеспечивают всем необходимым; в пределах указанного городка или
местности жизнь свободная; можно и сбежать, но тогда переходишь на
нелегальное положение.

Но Сталин быстро
соображает, что Ленин только вид делает, а будет рад всяким деньгам,
даже идущим от бандитского налета. Сталин принимает деятельное участие
в том, чтобы соблазнить некоторых кавказских бандитов и перевести их в
большевистскую веру. Наилучшим завоеванием в этой области является
Камо Петросян, головорез и бандит отчаянной храбрости. Несколько
вооруженных ограблений, сделанных бандой Петросяна, приятно наполняют
ленинскую кассу (есть трудности только в размене денег). Натурально
Ленин принимает эти деньги с удовольствием. Организует эти ограбления
петросяновской банды товарищ Сталин. Сам он в них из осторожности не
участвует.
(Кстати, трус ли Сталин? Очень трудно ответить на этот вопрос. За
всю сталинскую жизнь нельзя привести ни одного примера, когда он
проявил бы храбрость, ни в революционное время, ни во время
гражданской войны, где он всегда командовал издали, из далекого тыла,
ни в мирное время.)
Ленин чрезвычайно благодарен Сталину за его деятельность и не
прочь подвинуть его по партийной лестнице; например, ввести в ЦК. Но
сделать это на съезде партии нельзя, делегаты скажут: “То, что он
организует для партии вооруженные ограбления, очень хорошо, но это
отнюдь не основание, чтобы вводить его в лидеры партии”.

Не будет никаким преувеличением сказать, что Сталин – человек
совершенно аморальный. Уже Ленин был аморальным субъектом, к тому же с
презрением отвергавшим для себя и для своих профессиональных
революционеров все те моральные качества, которые по традициям нашей
старой христианской цивилизации мы склонны считать необходимым
цементом, делающим жизнь общества возможной и сносной: порядочность,
честность, верность слову, терпимость, правдивость и т. д.

По Ленину, все это мораль буржуазная, которая отвергается;
морально лишь то, что служит социальной революции, другими словами,
что полезно и выгодно коммунистической партии. Сталин оказался
учеником, превзошедшим учителя. Тщательно разбирая его жизнь и его
поведение, трудно найти в них какие-либо человеческие черты.
Единственное, что я мог бы отметить в этом смысле, это некоторая
отцовская привязанность к дочке – Светлане. И то до некоторого
момента. А кроме этого, пожалуй, ничего.
Грубость Сталина. Она была скорее натуральной и происходила из
его малокультурности.

Ее трагический конец известен, но, вероятно, не во всех деталях.
Она пошла учиться в Промышленную академию. Несмотря на громкое
название, это были просто курсы для переподготовки и повышения
культурности местных коммунистов из рабочих и крестьян, бывших
директорами и руководителями промышленных предприятий, но по
малограмотности плохо справляющихся со своей работой. Это был 1932
год, когда Сталин развернул гигантскую всероссийскую мясорубку –
насильственную коллективизацию, когда миллионы крестьянских семей в
нечеловеческих условиях отправлялись в концлагеря на истребление.
Слушатели Академии, люди, приехавшие с мест, видели своими глазами
этот страшный разгром крестьянства. Конечно, узнав, что новая
слушательница – жена Сталина, они прочно закрыли рты. Но постепенно
выяснилось, что Надя превосходный человек, добрая и отзывчивая душа;
увидели, что ей можно доверять. Языки развязались, и ей начали
рассказывать, что на самом деле происходит в стране (раньше она могла
только читать лживые и помпезные реляции в советских газетах о
блестящих победах на сельскохозяйственном фронте). Надя пришла в ужас
и бросилась делиться своей информацией к Сталину. Воображаю, как он ее
принял – он никогда не стеснялся называть ее в спорах дурой и
идиоткой. Сталин, конечно, утверждал, что ее информация ложна и что
это контрреволюционная пропаганда. “Но все свидетели говорят одно и то
же”. – “Все?” – спрашивал Сталин. “Нет, – отвечала Надя, – только один
говорит, что все это неправда. Но он явно кривит душой и говорит это
из трусости; это секретарь ячейки Академии – Никита Хрущев”. Сталин
запомнил эту фамилию. В продолжавшихся домашних спорах Сталин,
утверждая, что заявления, цитируемые Надей, голословны, требовал,
чтобы она назвала имена: тогда можно будет проверить, что в их
свидетельствах правда. Надя назвала имена своих собеседников. Если она
имела еще какие-либо сомнения насчет того, что такое Сталин, то они
были последними. Все оказавшие ей доверие слушатели были арестованы и
расстреляны. Потрясенная Надя наконец поняла, с кем соединила свою
жизнь, да, вероятно, и что такое коммунизм; и застрелилась. Конечно,
свидетелем рассказанного здесь я не был; но я так понимаю ее конец по
дошедшим до нас данным.
А товарищ Хрущев начал с этого периода свою блестящую карьеру. В
первый же раз, когда в Московской организации происходили перевыборы
районных комитетов и их секретарей, Сталин сказал секретарю
Московского комитета: “Там у вас есть превосходный работник –
секретарь ячейки Промышленной академии – Никита Хрущев; выдвиньте его
в секретари райкома”. В это время слово Сталина было уже закон, и
Хрущев стал немедленно секретарем райкома, кажется,
Краснопресненского, а затем очень скоро и секретарем Московского
комитета партии. Так пошел вверх Никита Хрущев, дошедший до самого
верха власти.

Сталин его не любил и всячески угнетал. Яшка хотел учиться –
Сталин послал его работать на завод рабочим. Отца он ненавидел
скрытной и глубокой ненавистью. Он старался всегда остаться
незамеченным, не играл до войны никакой роли. Мобилизованный и
отправленный на фронт, он попал в плен к немцам. Когда немецкие власти
предложили Сталину обменять какого-то крупного немецкого генерала на
его сына, находившегося у них в плену, Сталин ответил: “У меня нет
сына”. Яшка остался в плену и в конце немецкого отступления был
гестаповцами расстрелян.

Я почти никогда не видел сына Сталина от Нади – Василия. Тогда он
был младенцем; выросши, стал дегенеративным алкоголиком. История
Светланы хорошо известна. Как и мать, она поняла, что представлял
Сталин, а, кстати, и коммунизм, и, бежав за границу, нанесла сильный
удар коммунистической пропаганде (“Ну, и режим: родная дочь Сталина не
выдержала и сбежала” ). Конечно, резюмируя все сказанное о Сталине,
можно утверждать, что это был аморальный человек с преступными
наклонностями. Но я думаю, что случай Сталина подымает другой, гораздо
более важный вопрос: почему такой человек мог проявить все свои
преступные наклонности, в течение четверти века безнаказанно истребляя
миллионы людей? Увы, на это можно дать только один ответ.
Коммунистическая система создала и выдвинула Сталина. Коммунистическая
система, представляющая всеобъемлющее и беспрерывное разжигание
ненависти и призывающая к истреблению целых групп и классов населения,
создает такой климат, когда ее держатели власти всю свою деятельность
изображают как борьбу с какими-то выдуманными врагами – классами,
контрреволюционерами, саботажниками, объясняя все неудачи своей
нелепой и нечеловеческой системы как происки и сопротивление мнимых
врагов и неустанно призывая к репрессиям, к истреблению, к подавлению
(всего: мысли, свободы, правды, человеческих чувств). На такой почве
Сталины могут процветать пышным цветом.
Когда руководящая верхушка убеждается, что при этом и ей самой
приходится жить с револьвером у затылка, она решает немного отвинтить
гайку, но не очень, и зорко следя, чтобы все основное в системе
осталось по-старому. Это – то, что произошло после Сталина.

Из большевистских вождей Троцкий производил на меня впечатление
более крупного и одаренного. Но справедливость требует тут же сказать,
что он был одарен отнюдь не всесторонне и наряду с выдающимися
качествами обладал немалыми недостатками.
Он был превосходным оратором, но оратором типа революционного –
зажигательно-агитаторского. Он умел найти и бросить нужный лозунг,
говорил с большим жаром и пафосом и зажигал аудиторию. Но он умел
вполне владеть своим словом, и на заседаниях Политбюро, где обычно
никакого пафоса не полагалось, говорил сдержанно и деловито.
У Троцкого было очень острое перо, он был способный, живой и
темпераментный публицист.
Он был человек мужественный и шел на все риски, связанные с его
революционной деятельностью. Достаточно указать на его поведение,
когда он председательствовал в 1905 году на Петроградском Совете
рабочих депутатов; до конца он держался храбро и вызывающе и прямо с
председательской трибуны пошел в тюрьму и ссылку.
Но еще более показательна история с “клемансистским тезисом” 1927
года. Власть уже была целиком в руках Сталина, который продолжал
шумиху с оппозицией, выявляя (как я уже писал выше) скрытых врагов. На
ноябрьском пленуме ЦК 1927 года, на котором Сталин предложил в конце
концов исключить Троцкого из партии, Троцкий взял слово и, между
прочим, сказал, обращаясь к группе Сталина (передаю смысл): “Вы –
группа бездарных бюрократов. Если станет вопрос о судьбе советской
страны, если произойдет война, вы будете совершенно бессильны
организовать оборону страны и добиться победы. Тогда когда враг будет
в 100 километрах от Москвы, мы сделаем то, что сделал в свое время
Клемансо, – мы свергнем бездарное правительство; но с той разницей,
что Клемансо удовлетворился взятием власти, а мы, кроме того,
расстреляем эту тупую банду ничтожных бюрократов, предавших революцию.
Да, мы это сделаем. Вы тоже хотели бы расстрелять нас, но вы не
смеете. А мы посмеем, так как это будет совершенно необходимым
условием победы”. Конечно, в этом выступлении много и наивности, и
непонимания Сталина, но как не снять шляпу перед этим выступлением?
Благодаря темпераменту Троцкого, его мужеству и его
решительности, он был несомненно человеком острых критических
моментов, когда он брал на себя ответственность и шел до конца. Именно
поэтому он сыграл такую роль во время Октябрьской революции, когда он
был незаменимым выполнителем ленинского плана захвата власти; Сталины
куда-то попрятались, Каменевы и Зиновьевы перед риском отступили и
выступили против, а Троцкий шел до конца и смело возглавил акцию
(кстати, Ильич большой храбрости не показал и немедленно уступил
доводам окружающих, что ему не следует рисковать своей драгоценной
жизнью, и поспешил спрятаться; а Троцкий этим доводам не уступал; так
же и до этого, после неудачного июньского восстания Ленин сейчас же
скрылся, а Троцкий не бежал, а пошел в тюрьму Керенского.)

Стратегией гражданской войны руководил, конечно, больше Ленин,
чем Троцкий. Но в организации Красной Армии Троцкий сыграл несомненно
очень большую роль. Здесь надо отметить одну черту, характерную не для
одного Троцкого. В процессе управления страной, отдельными сторонами в
организации борьбы и хозяйства, способные люди быстро росли и учились.
Красины, Сокольниковы и Сырцовы с каждым годом становились все более
государственными людьми.

Не подлежит сомнению, что и первое время организации Красной
Армии Троцким все шло в лозунгах и речах, о солдатских комитетах,
выборных командирах, бестолковщине, демагогии и бандитизме. Но скоро
Троцкий сообразил, что никакой армии без минимальных военных знаний и
без минимальной дисциплины создать нельзя. Он привлек специалистов –
старых офицеров царской армии; одни были куплены высокими чинами,
других просто мобилизовали и заставили отдавать их умение под строгим
надзором коммунистических комиссаров. А в борьбе за дисциплину
пришлось всю гражданскую войну бороться против Сталиных и Ворошиловых.
И сам Троцкий при этом многому научился и из агитатора постепенно
превратился в организатора. Но больших высот в этом деле он все же не
достиг: не говоря о конфузе с транспортом, когда пришлось организовать
борьбу за власть, ничего дельного здесь Троцким создано не было, и в
смысле организации посредственные молотовы били его по всей линии.
Правда, Троцкий считал, что самое важное в этой политической борьбе –
это большие вопросы политической стратегии, “политика дальнего
прицела”, борьба в сфере идей. Тут он явно шел за Лениным, пытаясь
копировать ленинские схемы и ленинские рецепты, явно демонстрируя свою
слабость по сравнению с Лениным, который, конечно, занимался, и очень
занимался, вопросами политической стратегии, но придавал не меньшее
значение и вопросам организационным (в Петербургском перевороте 1917
года организация сыграла большую роль, чем политика).
Здесь приходится коснуться еще одного слабого места Троцкого –
его слабости как теоретика и мыслителя.
Я бы сказал, что Троцкий – тип верующего фанатика. Троцкий
уверовал в марксизм; уверовав затем в его ленинскую интерпретацию.
Уверовал прочно и на всю жизнь. Никаких сомнений в догме и колебаний у
него никогда не было видно. В вере своей он шел твердо.
На самом деле идея
Троцкого заключалась в том, что с Октябрьской революцией в России
началась эпоха мировой социальной революции, которая будет вспыхивать
и в других странах. Имея всегда эту цель в виду, надо рассматривать
коммунистическую Россию как плацдарм, базу, позволяющую вести и
продолжать подготовительную революционную работу в других странах. Это
совершенно не означает, что имея в виду цель мировой революции, можно
не придавать никакого значения тому, что будет происходить в России.
Наоборот, по мысли Троцкого, надо активно строить коммунизм в России;
но по его мнению (и надо сказать, что Ленин до революции целиком это
мнение разделял), одна изолированная русская революция едва ли долго
устоит перед натиском остальных “капиталистических” стран, которые
постараются подавить ее силой оружия.
Совершенно ясно видно, что хотя Троцкий и изгнан, убит, осужден и
предан анафеме, эта общая идея перманентной мировой революции всегда
продолжала русским коммунизмом проводиться, продолжает проводиться и
будет всегда основной стратегической линией коммунизма.

Кроме всего этого, надуманного, были, конечно, и проблемы
капитальной важности. Самая важная, которая встала в 1925-1926 годах
была: продолжать ли НЭП, мирное соревнование между элементами
“капиталистическими” (то есть свободного рынка, хозяйственной свободы
и инициативы) и коммунистическими, или вернуться к политике 1918-1919
годов и вводить коммунизм силой. От того, по какому пути пойдет
власть, зависела жизнь десятков миллионов людей.

Практически это был прежде всего вопрос о деревне. Дать
возможность как-то медленно эволюционировать крестьянству и его
хозяйству, не разрушая их, или разгромить крестьянство, ни перед чем
не останавливаясь (по марксистской догме крестьянство – это мелкие
собственники, элемент мелкобуржуазный). Тут, конечно, был и вопрос,
есть ли возможность это сделать. Ленин опасался, что власть не
обладает достаточными силами, и предпочитал решение постепенное с
добровольным и медленным вовлечением крестьянства в колхозы
(“кооперативы”). Сейчас по оценке Сталина гигантский полицейский
аппарат (с опорой на армию) достиг такой силы, что создание искомой
всероссийской каторги было возможно.

Но каков лучший путь? Кое-чему научившиеся практики Бухарин и
Рыков считали, что надо продолжать ленинский путь НЭПа. В апреле 1925
года Бухарин на собрании московского актива сделал свое знаменитое
заявление, что “коллективизация – не столбовая дорога к социализму” и
что надо ставить ставку на развитие крестьянского хозяйства, бросив
даже крестьянам лозунг “обогащайтесь!”. Строго говоря, это был выбор:
идти ли по дороге человеческой, здравого смысла (и тогда эта дорога не
коммунистическая) или пойти по дороге коммунистической мясорубки.
Характерно, что самые талантливые бухарины, сокольниковы, красины,
сырцовы поняли (как, видимо, понял и Ленин), что налицо был провал
коммунизма и что надо переходить на дорогу здравого смысла. Ярые
фанатики, как Троцкий, бесчестные комбинаторы, искавшие лишь власти,
как Зиновьев, и вполне аморальная публика, как Сталин, из разных
соображений сошлись на том же: продолжать силой внедрение коммунизма.

Но это произошло не сразу. В 1925 году зиновьевский клан ничего
не имел против бухаринской позиции. Понадобилось его удаление от
власти в 1926 году, чтобы он сделал вольт-фас и стал защищать рецепты
Троцкого о сверхиндустриализации и нажиме на деревню. А Сталин, не
особенно углубляясь в идеи, больше подчинял все своим комбинациям. В
1926 году, выбросив Зиновьева и Каменева, он поддержал против них
позицию Бухарина. И до конца 1927 года, громя зиновьевско-троцкистский
блок, он занимает эту позицию. Но в конце 1927 года он решает
отделаться от старых членов Политбюро – Бухарина, Рыкова и Томского. И
тогда он без всякого смущения берет всю политику Зиновьева и Троцкого,
которую он все время осуждал и громил. Теперь он и за
сверхиндустриализацию, и за насильственную коллективизацию и разгром
деревни. И когда декабрьский съезд 1927 года дает ему наконец твердое
и непоколебимое большинство в ЦК (плод многих лет неустанной работы),
он эту попытку принимает, выбрасывает старых членов Политбюро и теперь
уже спокойно через горы трупов идет к своему коммунизму.

То есть
Троцкий до революции не был большевиком. Надо сказать, что это –
большой комплимент. Члены ленинской большевистской организации были
публикой, погрязшей в интригах, грызне, клевете, компания аморальных
паразитов. Троцкий не выносил ни нравов, ни морали этой компании. И
даже жил не за счет партийной кассы и буржуазных благодетелей, как
Ленин, а зарабатывал на жизнь трудом журналиста

Не приняв специфической морали Ленина,
он был в отличие от него человеком порядочным. Хотя и фанатик, и
человек нетерпимый в своей вере, он был отнюдь не лишен человеческих
чувств – верности в дружбе, правдивости, элементарной честности. Он
действительно не был ленинским большевиком. Когда я уже хорошо его
знал, я узнал с удивлением, что он был сыном крестьянина. Как это ни
кажется странным, в 80-х годах прошлого века были еще в России
евреи-крестьяне, пахавшие землю и жившие крестьянским трудом. Таков
был и его отец. Он был хорошим крестьянином (по большевистской
изуверской терминологии – кулак, по человеческой – старательный,
работящий и зажиточный крестьянин). Какое влияние на Троцкого оказала
эта близость к деревне и правде природы? Можно только гадать.

Вот Троцкий, человек убежденный и искренний. Когда коммунисты
уверяют, что они переворачивают мир якобы для того, чтобы упразднить
эксплуатацию человека человеком, до смешного ясно, что это ложь. При
первой возможности и без малейшего стеснения они заменяют то, что они
называют капиталистической эксплуатацией (будто бы рабочему не все
доплачивают за его труд) такой социалистической эксплуатацией, какая
рабочему раньше и не снилась. Речь идет уже не о доплачивании, речь
идет о даровом труде миллионов каторжников, об их бесчеловечном
истреблении. Но Троцкий – человек искренний и в свои идеи верующий.

И еще одна черта меня всегда поражала в Троцком – его
удивительная наивность и непонимание людей. Можно подумать, что он всю
жизнь прошел, видя только абстракции и не видя живых людей, как они
есть. В частности, он ничего не понял в Сталине, о котором написал
толстую книгу.

Выдвинув весной 1922 года Сталина на пост генерального секретаря
партии, Зиновьев считал, что позиции, которые он сам занимал в
Коминтерне и в Политбюро, явно важнее, чем позиция во главе партийного
аппарата. Это был просчет и непонимание происходивших в партии
процессов, сосредоточивавших власть в руках аппарата. В частности,
одна вещь для людей, боровшихся за власть, должна быть совершенно
ясной. Чтобы быть у власти, надо было иметь свое большинство в
Центральном Комитете. Но Центральный Комитет избирается съездом
партии. Чтобы избрать свой Центральный Комитет, надо было иметь свое
большинство на съезде. А для этого надо было иметь за собой
большинство делегаций на съезд от губернских, областных и краевых
партийных организаций. Между тем эти делегации не столько выбираются,
сколько подбираются руководителями местного партийного аппарата –
секретарем губкома и его ближайшими сотрудниками. Подобрать и
рассадить своих людей в секретари и основные работники губкомов, и
таким образом будет ваше большинство на съезде. Вот этим подбором и
занимаются систематически уже в течение нескольких лет Сталин и
Молотов.

Но в 1925 году
основное в этом рассаживании людей проделано. Зиновьев увидит это
тогда, когда уже будет поздно. Казалось, можно было раньше сообразить
смысл этой сталинской работы.

Здравый смысл
есть несомненно. Он его и погубит, когда Сталин затеет свою кошмарную
коллективизацию. Несмотря на свою умеренность и осторожность, Рыков не
может согласиться с таким разгромом деревни и сельского хозяйства.
Тогда он вступит на путь оппозиции, а при Сталине этот путь ведет в
лубянский подвал; туда он и придет в 1938 году после всех унизительных
комедий, которыми Сталин наслаждается при истреблении своих жертв.

И хотя Томский будет стараться держаться в
стороне от оппозиционной шумихи, наступит момент (1936), когда Сталин
решит, что пора ликвидировать и его. Впрочем, он по обычному пути
сталинских жертв не пойдет – когда придут его арестовывать, он
предпочтет застрелиться

В Институте Красной профессуры, который Представляет собой резерв
молодых партийных карьеристов, чрезвычайно занятых решением проблемы,
на какую лошадь поставить, большинство склоняется в сторону Бухарина.
Он импонирует своей талантливостью. Троцкий тоже талантлив, но он явно
бит. Зиновьева не считают вождем, к Сталину не питают никакого ни
уважения, ни доверия. Вокруг Бухарина образуется группа молодых,
довольно культурных и часто способных членов партии.

Несколько лет они будут задавать тон в печати, но
с падением Бухарина последует их безжалостная чистка, и в 1932 году
большинство их будет исключено из партии, а в 1937 – 1938 расстреляно.
Не приняв сторону Зиновьева в решающей борьбе 1925 – 1926 годов,
Бухарин вознаграждается тем, что он становится во главе Коминтерна
вместо Зиновьева. Для Сталина это назначение – временное. Сталину
неприятно, что во главе Коминтерна стоит русский член Политбюро:
формально Коминтерн ведь как будто бы высшая инстанция мирового
коммунизма и формально стоит над Сталиным. Скоро Бухарин будет заменен
послушным Молотовым и, наконец, болгарином Димитровым.
К чести Бухарина надо сказать, что сталинскую мясорубку – идти
напролом к коммунизму и прежде всего разгромить крестьянство – он не
принимает. Он бы мог, как все остальные молотовы и кагановичи, дуть в
дудку нового хозяина. Тем более, что в сущности к
троцкистско-зиновьевской оппозиции он симпатии не питает, не видя
большой разницы между их политикой и сталинской.
И когда Сталин окончательно выбирает свой путь – упразднение НЭПа
и разгром деревни, Бухарин энергично выступает против. Сталин удаляет
его от власти, и Бухарин переходит в оппозицию.

Многие годы Сталин преследует его умеренно: он исключен из ЦК только в
феврале 1937 года. Но наступает и бухаринский черед. И после обычной
низкой сталинской судебной комедии в марте 1938 года спускается в
лубянский подвал и Бухарин.

Скажем несколько слов об остальных двух кандидатах в члены
ленинского Политбюро: Калинине и Молотове.
Собственно, много говорить о Калинине не приходится. Фигура
совершенно бесцветная, декоративный “всероссийский староста”, был
Лениным введен в Политбюро зря. Здесь его терпели и совсем с ним не
считались. На официальных церемониях он выполнял свои
сусально-крестьянские функции. Никогда он не имел никаких претензий ни
на какую самостоятельность и всегда покорно шел за тем, кто был у
власти. На всякий случай ГПУ, чтобы иметь о нем компрометирующий
материал, подсовывало ему молоденьких балерин из Большого театра, не
без того, чтоб эти операции были одобрены товарищем Каннером. По
неопытности Михалваныч довольствовался самым третьим сортом. В 1937 году Сталин
приказал арестовать его жену, Михаил Иванович и глазом не моргнул:
трудные были времена.

Замечательно, что и с ним Сталин проделывает тот же прием, что и
со многими другими своими лейтенантами – арест жены, в то время как
сам сталинский приближенный продолжает находиться в его милости; мы
уже видели, что это было проделано и с Калининым, и с Поскребышевым.
Жена Молотова – еврейка. Под партийной кличкой Жемчужина, она, видная
партийка, стоит во главе парфюмерной промышленности. Сталин
арестовывает ее и отправляет в ссылку (а ссылка эта совсем не типа
царской). Молотов, конечно, терпеливо это переносит.

Через десять лет Сталин не только сам будет одобрять списки
арестуемых и расстреливаемых. Для своего рода круговой поруки эти
списки будут проходить через руки Молотова и Кагановича. Конечно,
Молотов их подписывает вслед за Сталиным. Но вот какая-либо фамилия.
бросается ему в глаза. Он пишет рядом ВМН. Это значит – Высшая Мера
Наказания. Этого достаточно – человек будет расстрелян.

Неужели из человека все можно сделать? Дайте его в руки Сталина,
возвысьте его в системе, где человек человеку волк, и он равнодушно
будет смотреть, как гибнут в жестоких страданиях миллионы людей.
Поставьте его рядовым чиновником в хорошей человеческой системе
общества, и он ночами будет работать, изыскивая средства помощи
пострадавшим от недорода крестьянам деревни Нееловки, Алексинского
уезда.

В декабре 1924 года я совершаю короткое путешествие,
которое производит на меня сильное впечатление. Я за границей первый
раз, и вижу нормальную, человеческую жизнь, которая совершенно
отличается от советской. Кроме того, эти три скандинавские страны,
через которые я проезжаю, – Финляндия, Швеция и Норвегия, дышат чем-то
не известным в Совдепии. Это – страны поразительной честности и
правдивости. Я не сразу к этому привыкаю. В Норвегии я хочу осмотреть
окрестности столицы. Над Осло возвышается гора Хольменколлен, широко
используемая для зимнего спорта и для прогулок. Я подымаюсь на нее с
сотрудником посольства, который приставлен ко мне в качестве гида.
Довольно тепло – всего градуса два мороза, и скоро мы разогреваемся от
подъема (мы тепло одеты) и нам становится жарко. Сотрудник посольства
снимает теплый вязаный пиджак, кладет его у дороги на камень, пишет
что-то на бумажке, кладет бумажку на пиджак и фиксирует ее камнем. Я
интересуюсь: “Что вы делаете?” – “Очень жарко, – говорит мой спутник.
– Я оставил пиджак. Когда будем спускаться, я его возьму”. – “Ну, –
говорю я, – плакал ваш пиджачок, попрощайтесь с ним”. “А нет, –
говорит сотрудник посольства, я оставил записку: пиджак не потерян;
просят не трогать”. Я смотрю на это как на странный фарс. Дорога
оживленная, ходит много народу. Мы спускаемся через два часа – пиджак
на месте. Сотрудник объясняет мне, что здесь никогда ничего не
пропадает. Если в городе случается кража, в конце концов выясняется,
что виновник – матрос с иностранного парохода. В Финляндии в деревнях
на дверях нет замков и запоров – что такое кража, здесь неизвестно.
В Швеции в полпредстве я разговариваю с советником посольства
Асмусом и его женой Королевой. Они с семилетним сыном только что
приехали из России. Воскресенье. Мимо здания посольства проходит
рабочая демонстрация протеста против чего-то. Хорошо одетые люди в
чистых костюмах и шляпах идут чинно, степенно и спокойно. Семилетний
сынишка долго смотрит в окно на эту процессию и в конце концов
спрашивает у матери: “Мама, куда все эти буржуи идут?”

На обратном пути я проезжаю советскую границу у Белоострова – до
Ленинграда 30 километров. Проводник напоминает: “Граждане, вы уже в
советской России – присматривайте за багажом”.

В 1930 году ГПУ “откроет” “трудовую крестьянскую партию”,
совершенно нелепую чекистскую выдумку. Руководит этой партией
профессор Кондратьев вместе с профессором Чаяновым и Юровским
(Юровский, кстати, еврей, экономист, специалист по валюте и денежному
обращению, никогда никакого отношения ни к каким крестьянам и ни к
какой деревне не имел). ГПУ широко раздувает кадило: в “партии” не то
сто тысяч членов, не то двести тысяч. Готовится громкий процесс,
который объяснит стране, почему нет хлеба – это саботаж Кондратьевых;
и бедный Кондратьев на процессе, конечно, должен был бы сознаться во
всех своих преступлениях. Но в последний момент Сталин решил, что все
это выглядит недостаточно убедительно, процесс отменил и приказал ГПУ
осудить руководителей и членов “трудовой крестьянской партии” “в
закрытом порядке”, то есть по приговору какой-то чекистской тройки их
послали погибать в советской истребительской каторге – концлагерях.
Так погиб большой ученый и прекрасный человек профессор Кондратьев.
Погиб, конечно, прежде всего жертвой иллюзий, что с советской властью
и коммунистами можно сотрудничать, полагая, что при этом приносится
какая-то польза стране.

В России до революции евреи, ограниченные в правах, в большинстве
были настроены оппозиционно, а еврейская молодежь поставляла в большом
числе кадры для революционных партий и организаций. И в руководстве
этими партиями евреи всегда играли большую роль. Большевистская партия
не представляла исключения из этого правила, и в большевистском
Центральном Комитете около половины членов были евреи.
После революции довольно быстро получилось так, что именно в
руках этой группы евреев в ЦК сосредоточились все главные позиции
власти. Тут сказалась, вероятно, многовековая привычка еврейской
диаспоры держаться дружно и друг друга поддерживать, в то время как у
русских цекистов таких привычек не было. Во всяком случае, все
важнейшие центральные посты власти были заняты несколькими евреями:
Троцкий – глава Красной Армии и второй политический лидер (после
Ленина); Свердлов – формально возглавляющий советскую власть и бывший
до своей смерти правой рукой и главным помощником Ленина; Зиновьев –
ставший во главе Коминтерна и бывший практически всесильным
наместником второй столицы, Петербурга; Каменев – первый заместитель
Ленина по Совнаркому, фактический руководитель советского хозяйства, и
кроме того, наместник первой столицы, Москвы. Таким образом, евреи,
составляя примерно половину состава Центрального Комитета, имели
гораздо больше влияния в нем и власти, чем неевреи.
Это положение длилось от 1917 года до конца 1925-го. На XIV
съезде в конце 1925 года Сталин не только отстранил от центральной
власти еврейских лидеров партии, но и сделал главный шаг в полном
отстранении от центральной власти еврейской части верхушки партии. Но
удаленные от главного руководства Троцкий, Зиновьев и Каменев еще все
же вошли на этом съезде в состав Центрального Комитета. На следующем
съезде (в 1927 году) их уже исключили из партии, и евреи, избранные в
состав ЦК, были уже единичными исключениями. Никогда позже еврейская
часть верхушки к руководству не вернулась, и отдельные евреи в составе
Центрального Комитета стали (теми же) единичными исключениями. Это
были, впрочем, тот же Каганович и тот же Мехлис, открыто
афишировавшие, что они себя евреями не считают. В последующие
(тридцатые) годы Сталин вводил иногда в кандидаты ЦК некоторых из
наиболее послушных и преданно исполнявших его волю евреев, как Ягоду,
но вслед за тем расстрелял и этих нововведенных. И в последние
десятилетия никакой еврей не вступил в ЦК партии, а со смертью Мехлиса
(1953) и с удалением из ЦК Кагановича (1957) ни одного еврея в ЦК
партии (есть, кажется, теперь на 400 членов и кандидатов ЦК один
кандидат Дымшиц).
В сущности говоря, Сталин произвел переворот, навсегда удалив от
руководства доминировавшую раньше еврейскую группу.
Но это было проделано осторожно и не имело вида, что удар
наносится именно по евреям. Во-первых, это не имело вида русской
национальной реакции хотя бы потому, что власть переходила в руки
грузина; во-вторых, всегда нарочито подчеркивалось, что борьба идет с
оппозицией и что дело только в идейных разногласиях: Зиновьев, Каменев
и их единомышленники были устранены-де потому, что иначе смотрели на
возможности построения социализма в одной стране.
Этот вид не только хорошо был соблюден, но в дальнейшем его,
казалось, подтверждали две характерные особенности: с одной стороны,
удалив евреев из Центрального Комитета, Сталин не продолжил эту чистку
сверху донизу, а остановил ее, и в ближайшие несколько лет евреи еще
занимали менее важные посты – замнаркомов, членов коллегий наркоматов,
членов ЦКК; с другой стороны. когда с середины 30-х годов начался
массовый расстрел руководящих кадров партии, расстреливались в
достаточном количестве и евреи, и неевреи.
И наблюдая все это, можно было предположить, что в порядке
обычной борьбы за власть Сталин разделался с конкурентами, а то, что
они были евреями, дело случая.
Я не могу принять эту точку зрения. По двум причинам.
Во-первых, потому, что Сталин был антисемитом. Когда это надо
было скрывать, Сталин это тщательно скрывал, и это у него прорывалось
лишь изредка, как, например, в том случае с Файвиловичем, о котором я
рассказал выше. С 1931-1932 годов, чтобы скрывать это, у Сталина были
серьезные политические соображения – в Германии приходил к власти
открытый антисемит Гитлер, и, предвидя возможность столкновения с ним,
Сталин не хотел возбуждать враждебность к себе еврейского мира.
Эта игра оказалась очень полезной и до и после войны. Только к
1948-50 годам надобности в ней больше не было, и Сталин дал партии
почти открытую антисемитскую линию, а в 1952-53 обдумывал план полного
уничтожения евреев в России, и только его неожиданная смерть спасла
русских евреев от истребления. Антисемитизм его, впрочем,
подтверждается и Светланой (вспомнить хотя бы, как он загнал на
каторгу еврея, который за ней ухаживал, и совершенно охладел к ней,
когда она вышла замуж за другого еврея). Общеизвестна и история с
еврейским “заговором белых халатов”.
Во-вторых, потому, что наблюдая подготовку к перевороту XIV
съезда, я был в особом положении – мог видеть, что скрытая работа
Сталина идет по особой, совершенно специфической линии.
Надо сказать, что состав партии с 1917 года очень изменился и
беспрерывно продолжал меняться. Если в 1917 году евреи были в партии
относительно очень большой количественно группой, то группа эта
отражала социальный состав самого еврейства – они были ремесленниками,
торговцами, интеллигентами, но рабочих среди них почти не было, а
крестьян не было совсем. С 1917 года начался большой количественный
рост партии, широко привлекавшей прежде всего рабочих, а затем
крестьян. Чем дальше, тем больше еврейская часть партии тонула в этой
массе. Между тем, она продолжала сохранять руководящие позиции,
создавая видимость какого-то узкого привилегированного слоя. По этому
поводу в партии росло недовольство, и на этом недовольстве Сталин стал
умело играть. Когда еврейская группа разделилась на воюющие между
собой группу Троцкого и группу Зиновьева, у Сталина получился удобный
камуфляж: он подбирал на нужные посты в партийном аппарате тех, кто
был недоволен, “затерт” руководящей еврейской группой, но официально
это камуфлировать подбором явных антитроцкистов (и немного при этом
вообще антисемитов). Я внимательно наблюдал, кого в эти годы Сталин и
Молотов подбирали в секретари губкомов и крайкомов; все это были
завтрашние члены ЦК, а может быть, и завтрашнего Политбюро. Все они
жаждали сбросить руководящую еврейскую верхушку и занять ее место.
Быстро вырабатывалась нужная фразеология: из сталинского центра по
партийному аппарату давалась линия – настоящие партийцы это те, кто из
рабочих и крестьян, партия должна орабочиваться; для вступления в
партию и продвижения в ней все большую роль должно играть социальное
происхождение; это было отражено и в уставе; ясно, что еврейские
лидеры, происходившие из интеллигентов, торговцев и ремесленников, уже
рассматривались как что-то вроде попутчиков. Тренировка и подготовка
произошли на преследовании “троцкистского клана”. Но к концу 1925 года
нужные кадры были уже на месте и для того, чтобы ударить по второй
группе еврейской верхушки – группе Зиновьева и Каменева.
Все видные работники партийного аппарата, помогавшие Сталину в
этом ударе, с удовольствием заняли освободившиеся места.
Переворот прошел удачно, и до 1947-1948 годов камуфляж
продолжался. Только в эти годы начали раскрывать карты, сначала
осторожно, кампанией против “сионистов”, потом “космополитов” и,
наконец, введением метки в паспорте о национальности: “иудейская”,
чтобы окончательно поставить евреев в особое положение внутренних
врагов.
Очень характерно, что антиеврейскую линию Сталина мировая
еврейская диаспора до самой войны не поняла. Неосторожный антисемит
Гитлер рубил с плеча, осторожный антисемит Сталин все скрывал. И до
самого “заговора белых халатов” еврейское общественное мнение просто
не верило, что коммунистическая власть может быть антисемитской. Да и
с этим “заговором” все было приписано лично Сталину. И еще
понадобилось немало лет, чтобы наконец был понят этот смысл политики
сталинских преемников, которые не видели никаких резонов, чтобы менять
сталинскую линию.
Порядочную часть советских и антисоветских анекдотов сочинял
Радек. Я имел привилегию слышать их от него лично, так сказать, из
первых рук. Анекдоты Радека живо отзывались на политическую злобу дня.
Вот два характерных радековских анекдота по вопросу об участии евреев
в руководящей верхушке.
Первый анекдот: два еврея в Москве читают газеты. Один из них
говорит другому: “Абрам Осипович, наркомом финансов назначен какой-то
Брюханов. Как его настоящая фамилия?” Абрам Осипович отвечает: “Так
это и есть его настоящая фамилия – Брюханов”. “Как! – вослицает
первый. Настоящая фамилия Брюханов? Так он – русский?” – “Ну, да,
русский”. – “Ох, слушайте, – говорит первый, – эти русские – это
удивительная нация: всюду они пролезут”.
А когда Сталин удалил Троцкого и Зиновьева из Политбюро, Радек
при встрече спросил меня: “Товарищ Бажанов, какая разница между
Сталиным и Моисеем? Не знаете. Большая: Моисей вывел евреев из Египта,
а Сталин из Политбюро.”
Это выглядит парадоксально, но к старым видам антисемитизма
(религиозному и расистскому) прибавился новый – антисемитизм
марксистский. Можно предсказать ему большое будущее.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: